полное и глубокое спокойствие. А зачем мне теперь унижаться перед ними? Комната-то уже не нужна.
– Что вам угодно, господин крейслейтер?
Это прозвучало холодно и вежливо.
Мгновение Дурнбахер смотрел на меня, потом сдавленно крикнул:
– Не выпускать!
И бросился ко мне, протянув руки.
С тем же спокойствием я пригнулся, пропустил над собой его руки, выпрямился, подождал, пока он обернется, и ударил его справа в челюсть.
Удар получился сухой, как вспышка. Дурнбахер еще стоял, но был уже разрушен. Глаза у него стали закатываться, лоб и щеки побледнели. (Все совершалось в течение долей секунды.)
Я ударил его еще снизу, и он рухнул, складываясь сразу в коленях и в поясе.
– Ну? – сказал я, глядя на хозяйку.
Она крысой метнулась на площадку. Даже не очень торопясь, я взял молоток, несколькими ударами раздробил аппарат, ссыпал осколки в карман, перешагнул через лежащего Дурнбахера и спустился вниз по лестнице.
Проходным двором я вышел на Риннлингенштрассе и не узнал ее.
Начало вечереть, но не было обычного сияния неоновых реклам. Освещенная одними только газосветными лампами улица казалась непривычно темной и странным образом непривычно оживленной. Однако это было оживление особого рода. Магазины были закрыты. Люди не шли, а стояли там и здесь маленькими и большими группами. В воздухе висел возбужденный испуганный говор. Автомобилей было мало. Лишь время от времени на западную окраину города проезжали грузовики с войсками.
Я подошел к одной группе. Там главенствовал средних лет мужчина в котелке.
– В муниципалитете считают, что непосредственной опасности пока нет. Во всяком случае, никто еще не пострадал от пятен.
– А радиация?
– Радиации они не испускают, – возразил мужчина. – Единственное, что может быть, – это взрыв. Пятна поглощают световую энергию, ничего не отдавая взамен. Поэтому могут быть взрывы. Но не сильные.
– А почему тогда эвакуировали Вестгофен? – спросила женщина. Она сжала зубы и покачала головой. – Ну, если б знать, кто это делает.
Грохоча, проехала танкетка. Потом еще одна.
Молодой парень с большой корзиной астр сказал:
– Что же мне делать? Я принес по адресу цветы, но там никого нет. И наш магазин тоже закрылся.
Девушка рядом со мной прошептала:
– Пятно у дверей в полицейский комиссариат они огородили…
Ага, значит, дошло! Все во мне возликовало на миг, и я, усмехаясь, пошагал дальше.
Угол Бремерштрассе и Парковой был закрыт. Две цепи полицейских перегораживали улицу. У входа в комиссариат я увидел дощатую стену, которой обнесли место, где я поставил пятно.
Здесь в толпе преобладало мнение, что пятна все же являются источником радиации. Рассказывали, будто несколько полицейских уже получили большую дозу и положены в больницу. Передавали, что полностью эвакуирован район богатых особняков, где возле дома председателя банка появилось первое пятно…
Я проходил мимо таможни, когда по улице понеслись крики:
– Экстренное сообщение! Экстренное сообщение! Разыскивается Георг Кленк!
Парень с сумкой на боку раздавал листки.
У меня екнуло сердце. Так странно и страшно было услышать свое имя. Как если бы я оказался голым на тротуаре среди толпы. На миг я испугался, что я и сам не выдержу и крикну: «Вот он – я!» Потом я сказал себе: ты же хотел этого.
Мужчина рядом прочел вслух:
«Разыскивается Георг Кленк сорока трех лет. Каждый, знающий его местонахождение, обязан немедленно сообщить в полицию или ближайшему воинскому начальнику, а также принять все меры к задержанию упомянутого лица»…
Это был длинный-длинный вечер. Я шел, постепенно пробираясь к вокзалу.
У Гальбпарка толпа окружила группу солдат.
Разглагольствовал молодой офицер.
– Это физик, понимаете? Маньяк, человеконенавистник. От них все зло – от этих физиков и математиков. Один выдумывает атомную бомбу, как Эйнштейн, второй – водородную, а третий ставит пятна. Теперь важно, чтоб он не ушел к русским. Но мы охотимся за ним. Ему некуда деться…
«Охотимся!» У меня потеплело в душе, когда я услышал это слово. «Охотимся за одним типом», – сказал толстый штурмовик почти тридцать лет назад, когда я был мальчишкой и видел, как гнались за беглецом в Старом Городе. И вот теперь охотятся за мной. В этом была странная, не изведанная мной радость – присоединиться.
Я спросил:
– Но как же вы его поймаете?
Офицер вгляделся в темноту.
– Ему некуда деться. Весь город против него. Он нигде не укроется.
Однако то была ошибка, что я заговорил. В толпе меня трудно было увидеть и узнать, но голос человека так же индивидуален, как и его лицо.
Прошла минута, и вдруг кто-то взял меня сзади под руку. Осторожно. Трепещущим прикосновением.
Я обернулся. За моим плечом было бледное лицо Крейцера. Его губы шевелились. Он силился что-то выговорить и не мог. Следа не осталось от его обычной аккуратности. Волосы были растрепаны, галстук сбит на сторону, плащ надет как-то наперекос.
Наконец он обрел голос.
– Ты… Значит, это все-таки ты!
Он схватил меня крепче.
– Как ты мог так обмануть меня? – Но тихим голосом.
Не раздумывая далее, я оттолкнул его и пустился бежать.
И тогда сзади раздался визгливый крик:
– Держите его!.. Держите, это он!
На улицах Старого Города было пусто и темно. Я мчался, не зная куда, но, сделав несколько поворотов, понял, что инстинкт ведет меня в определенном направлении. Я повторял тот путь, которым бежал беглец в 35-м году. Пронесся короткой Кайзеровской и свернул на Гинденбургштрассе. Редкие прохожие шарахались с дороги, пугаясь шума и грохота, которые следовали за мной. Я бежал прямо к тому дому на маленькой площади Ратуши, где черная лестница сообщается с парадной. И было неизвестно, повезет ли мне больше, чем тому мужчине с прядью волос через лоб.
Раздался один выстрел, другой. Легкий топот чьих-то ботинок был почти рядом за мной. Я чувствовал, что это Крейцер.
Почти вплотную, один за другим, мы вынеслись на площадь Ратуши. На ходу я мигнул длинноносой каменной красавице и бросился во двор знакомого дома.
Черная лестница была освещена. Мне уже не хватало воздуха, легкие жгло огнем – так мчаться мне не приходилось уже лет восемнадцать. Я вбежал на второй этаж и остановился.
И Крейцер, задыхаясь, с вытаращенными глазами, остановился тремя ступеньками ниже. Он тоже больше не мог.
Он прошептал умоляюще:
– Георг… Ну, Георг…
– Да, – сказал я. – Что?
Грудь у него подымалась и опускалась. Он повторил просительно:
– Георг… Стой, прошу тебя. Обещаю тебе, что…
Но тогда я ногой с размаху ударил его в зубы. И он скатился под ноги тем, что кричащей грудой уже поднимались со двора.
Я кинулся в коридорчик, ведущий на парадную лестницу, снял пиджак, бросил его на руку, расстегнул
